Глава третья

В июле следующего, 1973 года, дедушка с бабушкой, прихватив с собой внука, решили навестить дочь, чтобы помочь по-хозяйству, напомнить кукушке о семилетнем сыне и, конечно же, познакомиться с зятем. Они прилетали из Донбасса на месяц раньше намеченных на середину августа родов дочери. Видимо, мама от этой новости так разволновалась, что за день до их прибытия почувствовала себя плохо. «Нужно прокапать магнезий», – сказал врач, глянув на анализ крови, и положил беременную на сохранение.

Oтцу пришлось встречать тёщю и тестя в аэропорту одному, зная их только по фотокарточкам. Выхватив взглядом из толпы небольшого росточка милую женщину, держащую за руку откормленного мальчика с распахнутыми глазами, и тощего верзилу со светлыми вьющимися волосами, на которого так была похожа Любка, он догадался, что это и есть его родственники.

С аэропорта они прямиком поехали в роддом – проведать мать. Но в приёмном отделении родственникам сообщили о моём появлении на свет. Эта новость стала для всех полной неожиданностью, в особенности для папы. Побледнев, он склонился к девушке, сидящей за стойкой приёмной.

– Не понял…?! Я же вчера привёз Любу на… осмотр, или, как его там… обследование, – в голосе звучала паника.

– Сохранение, – поправила его медсестра. – Но иногда такое случается. Вы не волнуйтесь, всё в порядке.

Но папа ей не верил и попросил позвать акушерку. Минут через десять спустилась пожилая женщина, недовольная тем, что её потревожили по такому поводу.

– Фамилия? – холодно спросила она.

– Самойлов.

Врач заглянула в журнал, нашла нужную строку.

– Девочка, три шестьсот, пятьдесят сантиметров. Роженица чувствует себя хорошо.

Она собралась уходить, но для папы этого, видимо, оказалось недостаточным. Призывая на выручку всё своё мужское обояние в надежде понравиться стареющей даме, он стал просить разрешения взглянуть на меня, пусть даже издали.

-Да вы что, папаша, с ума сошли от радости, что-ли? … Не положено.

Чтобы читателю было понятно. В то время считалось, что выношенные тридцать шесть недель дети рождаются либо мёртвыми, либо с какими-нибудь уродствами. Именно восьми-, а не семи- или, что ещё удивительнее, шестимесячные. (Откуда взялась эта байка, неизвестно, но о ней постоянно напоминала мать, рассказывая о моём рождении). Поэтому папа хотел лично убедиться в обратном, несмотря на заверения акушерки в нашем с мамой отличном здравии.

– Мало того, – бросив взгляд на шевелюру новоиспечённого папаши, продолжила она, – у неё ещё и длинные густые волосы, что, как вы знаете, – женщина обращалась к бабушке, – является большой редкостью для младенцев. – Бабушка Нюся кивнула.

– Тем более! – с артистичными интонациями в голосе воскликнул отец. – Дайте мне взглянуть, хоть издали, на это чудо природы!

Этой репликой он окончательно сразил акушерку. Через какое-то время мама появилась в окне второго этажа, поддерживаемая под руку другой роженицей, и радостно поприветствовала близких. Меня на руках у неё не было. Папа снова заволновался.

– Где моя дочь? – пытался перекричать он столпившихся под окнами других орущих папаш.

Дед, всё это время молча наблюдавший за зятем, пытаясь понять, из какого теста тот слеплен, похлопал его по плечу своей большущей и жилистой от постоянной рубки мясных тушек ладонью.

– Да всё с ними нормально! Пойдём-ка лучше пропустим по одной… Восемь часов в небе, думал, что сразу после посадки и подкреплюсь… А тут вот, – он безнадёжно махнул на здание роддомa, не утруждая себя закончить фразу, видимо, предполагая, что и так всё понятно.

Бабушка Нюся с укором глянула на мужа, но ничего не сказала. Она по натуре была скромной и неразговорчивой, а повелительному и вспыльчивому деду и вовсе не перечила. Нет, конечно, она на него иногда ворчала, но не при “посторонних” ; за что иногда и получала тумаков.

Отец кивнул в знак согласия и уже, казалось, собрался уходить, как снова повернулся к окну. В его голове крутился один назойливый и мучительный вопрос, без ответа на который он не мог уйти.

– А пальчики? Пальчиков сколько? Ты посчитала? – Его руки взлетели кверху, и одна стала перебирать пальцы другой на тот случай, если жена его не услышит или не поймёт. Та кивнула, что, мол, всё нормально, но он продолжал:

– А ты везде посчитала? И на ручках, и на ножках…?

Тут уже, видимо, и у Нюси стали сдавать нервы, потому что она схватила зятя за рукав и стала настойчиво тащить его к выходу со двора, бормоча:

– Совсем спятил! Надо же до такого додуматься!!! Совсем спятил…! Ну надо же! Господи всевышний! – и она незаметным для посторонних глаз жестом трижды наложила на него в воздухе крест.

Когда мать вернулась из роддома, Нюся взяла меня на руки, не оставляя отцу правo на первенство. Она откинула уголок хлопчатобумажной пелёнки, прикрывающей моё спящее личико, и стала с интересом его разглядывать. Я заёрзала, закряхтела и открыла светло-карие глаза. Бабушка на мгновение замерла, внимательно всматриваясь и словно боясь потревожить, а потом с волнением в голосе произнесла:

– Надо же, какой осознанный взгляд… Умная будет девка!

Она трижды сплюнула через левое плечо и стала шептать какую-то молитву.

Папа засиял от счастья. Он подошёл сбоку в надежде увидеть умный взгляд своего чада, но “чадо” уже закрыло глаза и мирно посапывало на ласковых бабушкиных руках.

С того дня все без исключения родственники видели во мне умную девочку, а я по-детски пыталась оправдать их ожидания, всеми силами стараясь соответствовать этому образу. В три года я знала азбуку, а уже спустя год самостоятельно читала небольшую сказку про темнокожего богатыря-инвалида – образ, который иногда, ни с того, ни с сего, всплывает в памяти даже сейчас. Хорошо помню свои слёзы: мне было очень жалко этого героя, который стал калекой, защищая других.

Но была и другая сказка, от которой я не просто плакала – я рыдала. Она была то ли венгерской, то ли чешской, и читала мне её мать:

…Одинокая женщина тяжело трудилась, чтобы её дети ни в чём не нуждались. Но когда слегла от болезни, никто из четверых отпрысков о ней не позаботился, да ещё упрекали в том, что кушать не приготовлено, воды из колодца не натаскано, дома не убрано… И превратилась тогда бедная женщина в птичку певчую, свила гнёздышко на росшим под окном деревe, и по утрам будила детей прелестной песней, нежные и печальные трели которой разносились по всей округе…

– Мамaцька, – всхлипывала я, вытирая кулачком скатывающиеся по щекам слёзы, – я больсе не хацю слюсать эту скаску…

– Почему? – делая вид, что не понимает, спрашивала мама.

– Не зняю… Мне оцень зялко эту тётю, которая стяла птицькой… Злие у неё дети…, – и я снова заходилась слезами, дa так, что спирало дыхание.

Но матери, видимо, доставляло какое-то садистское удовольствие перечитывать эту сказку снова и снова.

Как-то, будучи взрослой, я наткнулась на слова американского психолога Эрика Бёрна, который говорил, что прочитанные (просмотренные, прослушанные) до шести-семи лет сказки сильно влияют на нашу судьбу ввиду того, что сценарий сказки – это «план жизни, который составляется в детстве, подкрепляется родителями, оправдывается последующими событиями и завершается так, как было предопределено с самого начала». Эта фраза запала в память ещё до того, как я стала матерью. И когда мои сыновья-погодки Юрочка и Дениска стали проявлять по отношению ко мне признаки юношеского эгоизма, один – в большей степени, другой – в меньшей, я по-настоящему поверила в то, что невольно следую данному сценарию, желая иногда выпорхнуть из их жизни, как та птичка…

Поделиться
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.