Пролог

  Легко подняться с грязи в князи,

Но должен помнить каждый князь,

Что князь не вечен, вечна грязь…

 

Омар Хайям

 

«Кто виноват?»

«Что делать?»

Вот вопросы, на которые я ищу ответ уже многие годы.

Нелегко сознаваться на весь мир, но к сорока пяти годам я всё ещё не нашла себя и своё место в жизни.

Обычно в этом возрасте принято гордо называть себя Тем-то, будь то профессия, положение, роль или членство в ассоциации. Также подобает иметь свой дом, мебель от Икеа, крутую тачку, личного парикмахера; хвастаться отдыхом за границей и посещением салонов красоты.

К сорока пяти нелегко признавать, что двадцать лет во Франции не облегчили, а усложнили задачу: в какой-то момент становится грустно от мысли, что жёлтые жилеты – это ты и есть.

Стыдно говорить повзрослевшим детям, что в школе ты была отличницей, а в музыкалке – одной из лучших; что всю жизнь чему-то учишься, да только эти знания не принесли тебе ни положения, ни достатка, ни признания.

Когда твои виски покрывает сединой, становиться не по себе при мысли, что, несмотря на психологическое образование (незаконченное, но всё же), тебя обвёл вокруг пальца очень близкий человек – ближе могут быть только дети… Этот человек – твоя мать.

И ещё много чего стыдного, нелепого, тяжелого, невыносимого, грустного. Наверное, это и есть кризис среднего возраста. Теперь я знаю не понаслышке, что крушение иллюзий – нелёгкая для психики штука. Не знаю, у кого как, а для моего состояния лучше всего подходит фраза из “Любовника” Маргерит Дюрас:

«Как быстро в моей жизни всё стало слишком поздно»

Пронизывающее до костей невыносимое ощущение, что ты опоздал, профукал, прошляпил. И никто – ни любящий супруг, ни подруги юности, ни психологи онлайн, не могут переубедить тебя в обратном.

Мысленно спрашивая «Кто виноват?», я не стараюсь уйти от ответственности, обвиняя других в своих бедах. Наоборот. Я бы хотела, чтобы кто-нибудь указал на мои недостатки и промахи. Чтобы меня взяли за шиворот и встряхнули как следует: «Ты что, Кристина, не замечаешь очевидных вещей?». Или чтобы какой-нибудь мудрый человек вставил бы мне мозги на место – с тем, чтобы можно было найти ответ на более важный вопрос: «Что же делать?» Как выбираться из того дерьма, в которое окунула меня жизнь 27 декабря 1994 года? Первое, но, к сожалению, не единственное дерьмо… Не потому ли на снимках, сделанных несколькими годами ранее, у меня такие грустные глаза?

В тот холодный пасмурный день умер папа. «Папа Юра», как называла его молодёжь. Юрий Александрович для коллег по общепиту, подчинённых и соседей. Сорокадевятилетний крепкий мужчина, бакинский детдомовец, в прошлом спортсмен, сгорел за два месяца – стафилококковая левосторонняя пневмония. Его уход стал для всех неожиданностью, а для меня – тем более. Ранее я видела смерть, но это были люди, к которым я не испытывала особых чувств. Со смертью же отца в одночасье рухнул весь мир – мой мир, выбросив меня в другой – жестокий, подлый, эгоистичный, где под маской родственников скрываются недруги, за приветствием прячется равнодушие, a улыбка таит в себе предательство. Двадцатиоднолетняя беременная Кристина оказалась к этому не готовой…

Папа был для меня всем – заботливым отцом и ласковой матерью, опекуном и защитником, другом и советчиком, образцом для подражания и моральным судьёй. Без преувеличения сказать, он был моим божеством. А двадцать лет спустя я снова его потерялa: в день, когда меня предала мать, я осиротела окончательно. Невидимая нить, связывающая с умершим родителем через живого, оборвалась. Словно ты лишился единственного глаза и погрузился вo мрак. А в сорок лет тьма намного страшнее, чем в двадцать – она не оставляет практически никакой надежды.

И всё-таки я ещё позволяю себе мечтать. Эта мечта, а также трое прекрасных детей и любовь двух мужчин – покойного отца и здравствующего мужа, дают мне силы бороться. Своей безграничной верой в меня папа не оставил мне никакой возможности к отступлению: я, его единственная дочь, не имею морального права опустить руки. Eсли я сломаюсь, то его мечты о моём счастье, жертвенность, на которую он себя обрёк – вся его жизнь в миг обесценится. Легенда о моём будущем – вот что поддерживало папу в жизни. Сирота, с малолетства лишённый любви, поддержки, образования, мечтал о том, что его дочь возьмёт реванш в этом жестоком и несправедливом мире. А свой смысл жизни видел в том, чтобы ей помочь, обеспечив самым необходимым. Чтобы его Кристя-джан не думала о хлебе насущном, а могла сосредоточиться на учёбе и приобрести достойную профессию.

Он просто хотел, чтобы я была счастлива. И ради этого жил.

И вот я, русская эмигрантка с Украины, сижу за вишнёвым столом в стиле Луи Филипп в социальной квартире северного французкого городка Васкаль и пишу эти строки. Спала жара, и мысль наконец освободилась от трёхдневной тягучей вялости. Я снова и снова пробую собрать разрозненные лоскутки своей жизни в единую историю, мечтая окутать ею читателя, как бабушкиным пуховым одеялом. Для человека, потерявшего связь с родной средой и который ничего, кроме дневников, не писал, это нелегко. Но, несмотря на сомнения в собственных силах и страх быть непонятой, я продолжаю подыскивать нужные слова и складывать их в предложения, мечтая не только увековечить память отца, но и надеясь найти ответы на мучащие меня вопросы, разобраться в себе и своей жизни.

Интересно, могла ли девушка с фотографии предчувствовать надвигающиеся потери, пустоту и безысходность? И тосковать по обещанному прекрасному будущему, которое так и не наступило?

 

Поделиться
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.